October 1st, 2010

Люди-айсберги

Как художник спального района картину малевал.

Один художник жил в большом спальном районе на окраине города. Детство художника прошло здесь же, и родился он в многоэтажной коробке стахановского конвейера роддома. Как все, ходил в коробчатый детский сад, где тумбоногие трехобхватные тётеньки с кухни пичкали его варёной морковкой с котлетой из котлетной массы. Вместе со всеми дауноватыми детьми с местной мыловарки он лепил уродливую снежную бабу из грязного городского снега посреди ржавых металлических конструкций, съезжал по дырявой горке в грязную лужу и сушил варежки на кислой батарее. Школа отличалась от детского сада размером коробки и возросшим количеством полоскания мозгов с одновременно уменьшившейся пайкой продуктового довольствия. Здесь-то в видавшем виды учебнике по изобразительному искусству он впервые узрел прекрасное: дивные люди спокойно смотрели на него с вековых полотен, и всё это было совсем не так, как вокруг. Тогда наш герой и решил посвятить себя созиданию, творческим мукам и поиску совершенства.

Творческие муки кончились этим же вечером зуботычиной отца в их маленькой панельной квартирке:
— К этим, волосатым? Не пущу! Получи сначала профессию, а уж потом малевнёй занимайся, сколько душе угодно.
Так наш художник попал сначала в ПТУ, а затем и на шпалопропиточный завод, где мы его и обнаружили.

Собственно, сами шпалы были бетонные: деревянные отошли в мир иной вместе с дедушкой Брежневым или ушли за Урал. Но ушлый директор заводика вовремя подсуетился, стал хозяином богадельни, по связям пробил заказ на пропитку шпал. Естественно, в государстве российском никому не было дела до того, как, а главное – зачем пропитывать бетонные шпалы. Работает заводик – и славно, создаёт рабочие места для народа – и замечательно. Наш художник занимал важный и ответственный пост: он замешивал антисептик, запах которого каждое утро говорил всем: «да, здесь всё живёт и всё работает». Рано утром другие рабочие в ватниках открывали ворота пропиточного цеха и ждали появления из тумана грузовика со шпалами. Разумеется, никто железобетонные шпалы им не привозил – ведь заводик чудом стоял в центре гигантского мегаполиса. Вечером, ровно в шесть, они закрывали ворота. Им даже платили зарплату. А если задерживали, то народ бухтел «доколе» и «работать не будем».

Вот в такой «творческой» обстановке и должен был выпестоваться новый российский художник, так сказать, от сохи, от народа! Впрочем, пестование происходило из рук вон плохо. Каждый вечер приходилось пить. Нет, никто не заставлял, но если ты не будешь пить, то, скорее всего, ты не будешь и работать – такой уж порядок издревле на производстве. После пития художник никак не успевал в художественную лавку, что доставляло ему нравственные страдания и указывало на никчёмность его убогой жизни. Так бы и сгинул он в небытии, если бы не лучик надежды, подаренной ему весёлым боженькой. Когда на шпалопропитку пришёл новичок, он клялся всеми святыми, что знает способ выгнать спирт из креазота, которым пропитывали шпалы. Когда доморощенного химика увезли в реанимацию, а хозяином занялись братки из органов, всех распустили по домам, а наш будущий художник побежал в лавку, за красками. Там, обдав интеллигентов ядрёным ароматом фенолового купажа, исходящего от засаленного ватника, он приобрёл бумагу и краски, а холст решил не покупать – дорого.

Дома, где на прокуренной кухоньке пропивал остаток жизни старик-отец, шпалопропиточный художник заперся в свой комнате, сбросил со стола пустые банки, бычки, остатки воблы и расположил по центру белоснежный лист бумаги. Сбегал в ванную, тщетно попытался отмыть руки, вернулся в комнату и взял карандаш в руки.

В голове роилось облако мыслей. Все его идеи, чаяния и желания на ниве искусства пузырились в воздухе невнятными очертаниями. Художник начал грызть карандаш: «Что бы такого изобразить?» Когда карандаш был съеден наполовину и даже тщательно прожёван, из облака мыслей ни одна не отделилась и не оформилась на бумаге. Напротив, все образы были мягкими ватными обрывками, которые смеялись над своим создателем, показывали фиги с факами и хихикали. Художник даже вскочил и попытался схватить какую-либо музу руками, но потом опомнился, оглянулся и сел на место. «Надо выпить», — решение пришло молниеносно. Вот эта мысль была чёткая, красиво и аккуратно оформленная, понятная и натренированная.

Художник проснулся только утром. На чистом белом листе отпечатались кругляшки донышек многочисленных бутылок и прочая грязь типичной пьянки в одну морду. Вздохнув, неудачливый художник начал собираться на работу. Памятуя вчерашний провал, он стал усиленно соображать, что нарисовать на великой картине.

Заплёванная кухонька с опохмеляющимся утренним отцом в семейниках не подходила на роль чистого искусства. Внимательно осмотрев всё вокруг на предмет того, что могло бы составить центральную композицию будущего мирового шедевра, художник зло схватил недопитую бутылку пива, одним натренированным глотком прикончил её и вышел из квартиры.

Подъезд, который он раньше пробегал с закрытыми глазами и зажатым носом, тоже не подходил как нечто вдохновляющее на прекрасное. Изучив надписи на стенах, художник почерпнул для себя немного нового относительно гомосексуальных и продажных наклонностей некоторых личностей, указанных лишь по именам, однако искусством тут не пахло. Он пренебрежительно плюнул в угол, бросил туда же окурок и вышел из подъезда.

На улице всё двигалось, шумело и бежало. «Вот оно!» – подумал художник и начал внимать окружению, рассчитывая найти вдохновение для динамичного сюжета о современной жизни. Вот сосед на джипе застрял в песочнице, отнял у девочки совочек и пытается откопать переднее колесо. Вот собачка гадит на детскую горку, а на горке спит наркоман. Вот две тетки, замотанные в разноцветное бесформенное тряпьё, обсуждают насущные темы, пока их собаки загаживают двор. Вот таджики лениво машут мётлами. Вон между домами дымит пробка. А вот огромная помойка с бомжами. Нет, с такой натуры светлый шедевр не напишешь.

В маршрутке художник внимательно всматривался в лица. Пейзаж, который был виден за запотевшим стеклом машины смерти, подходил только в качестве серого грунта для будущей картины, а вот портреты... Слева спереди сидела жирная баба, занимая полтора места, в старом пуховике и безобразной шляпе. Лицо бабы-жабы выражало ненависть к жизни, поэтому к её неопределённому возрасту, оно стало рябое, да ещё эта мерзкая упитанная родинка на складчатой шее. Справа сидел хач, как всегда, в остроконечных туфлях и с золотыми зубами. Смотреть на него было просто противно. Между ними был зажат прыщавый студент, всматривающийся подслеповатыми глазёнками в прыгающий в руках КПК. Все трое были мерзкие, отвратительные, обычные пассажиры маршрутки, которые не то, что картины – жизни не достойны!

Тогда художник решил изобразить ратный труд, полёт рабочей мысли и стахановский подвиг. В цехе собутыльники в ватниках забивали козла в нескончаемом ожидании шпал, цех вдруг оказался серым, холодным, грязным помещением, где труд умер в муках много лет назад. В офисе художник лицезрел нескольких приличных молодых людей, сгорбившихся за компьютерами, оформляющих документы на несуществующие шпалы. Посидев так полчаса, художник пришёл к выводу, что после мрачного цеха картина по-офисному светла, но явно статична и на стахановский подвиг не тянет. К хозяину не пустили, а жаль: может быть, там был трудовой подвиг рачительного хозяина бизнеса, твёрдой рукой ведущего фирму к процветанию, с серьёзным волевым лицом склонившегося над дубовым столом. Однако случайно вышедший из кабинета хозяин оказался ростом мал, лицом рыхл и никак не подходил на роль харизматичного двигателя прогресса.

Вечером художник отказался пить с собутыльниками, чем вызвал обеспокоенность коллег и попытки вызвать скорую. Художник поспешил к своему холсту, заперся в комнате и положил новый лист бумаги в центр стола. Выбрав из красок жёлтую, он покрутил её в руках, понюхал, подумал и выкинул в ведро. Туда же последовали белый, красный и все прочие светлые краски. Радостно взяв густую чёрную, художник смачно начал ляпать ею картину. Через час пыхтения на бумаге вырисовалось нечто похожее на два мусорных бачка, чёрный джип, перекрывающий подъезд к остальным бачкам, и пару чёрных бомжей, копошащихся в чёрном мусоре. «Вот, это уже ничего», — удовлетворённо подумал художник и радостно заснул.

До конца месяца у художника появились полотна сходного содержания: чёрный джип застилает серое небо, чёрный волкодав доедает болонку, пейзаж с соседними домами, очередь в метро, маршрутка в столбе, мэр приехал. Всё было в фирменном стиле, в приглушённой цветовой гамме, с однотипными сюжетами. Более ничего в голову художнику не приходило.

Когда картины начали выживать художника из тесной комнатки, он собрал свои шедевры в охапку и отнёс на выставку начинающих художников в местный дворец культуры. Там присутствовали картины сварщика из трамвайного парка, буфетчицы Клавы со столовки завода металлоконструкций; чудом в сборище люмпен-пролетариата затесался офисный работник с серией одинаковых картин с изображением кубиков офиса. Зрителей также порадовали инсталляции безвестной наркоманки, сидящей за распространение, и выточенный напильником из гигантской чугунной болванки болт, сделанный ментом из убойного отдела. Все участники, они же художники, отметили депрессивный характер представленных произведений, общность побуждающих мотивов и схожесть мыслей. Мероприятие закончилось грандиозной пьянкой творцов, на которой пьяный мент стрелял из пистолета по прохожим, офисный работник осторожно щупал буфетчицу, а наш художник декламировал только что сочиненные стихи, используя рифмы «кровь-любовь» и «зона – с черкизона». Участники поклялись быть верными искусству и впредь одаривать человечество своим творчеством, за сим всех забрали в вытрезвитель.

Спустя полгода художника нашёл козлобородый специалист по искусству. Он два часа плутал между домов в спальном районе, пока среди единообразия панельных коробок нашёл нужную. Профессор поздравил художника с победой на международном конкурсе современного искусства, куда, оказывается, была выслана одна из его картин, вручил конверт с премией и, пугливо озираясь, удалился. В конверте лежали сто евро и письмо, переведённое на русский язык. Там значилось, что картина «Житие мусорных бачков у дома №435 по проспекту Строителей» нашла глубочайший резонанс в европейском обществе как образчик истинно депрессивного постиндустриального искусства современной России, и картине присуждается призовое место. Художник воспрянул, деньги тут же пропил с друзьями-художниками и с удвоенной энергией начал творить.

Поговаривают, что он сейчас входит в одну известную арт-группу с бескомпромиссным названием «Мой раён» или что-то вроде. Вместе, кстати, с ментом, который напильником болт выточил. Районное творчество представителей панельной жизни регулярно засвечивается на престижных выставках, коих сейчас великое множество, вместе с творчеством водителей маршрутки, чабанов, менеджерков и прочей шелупени спальных районов. Их работы легко узнать по единой депрессивной манере и сюжетной схожести. Вот так, оказывается, легко пройти путь от обычного шапалопропитчика до признанного художника современного искусства, не заходя в Эрмитаж.