Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Люди-айсберги

Как юный литератор глубину искал.

Юный Литератор меланхолично бродил по опустевшему черноморскому пляжу и слушал убаюкивающую музыку металлоискателя. Крымская зима сырым облаком насела на буквально вчерашний летний балаган, и уже гуляла студёным ветром в карманах местных жителей да сносила обрывки зимних мыслей куда-то в тёплую даль. Делать в городе было совершенно нечего: соседу сдать квартиру было не реально; туристы пролетали над незалежним Крымом упитанными чартерными пузами блестящих аэробусов; даже власть имущие правительственные шишки не посещали зимой свои объекты и не устраивали хотя бы какую завалящую ассамблею с бликующими кортежами машин, с такими родными, столично-хохляцкими проститутками и громогласными пьянками на три ночи.

А Юному Литератору такой сезон был как раз по душе. Вот где раздолье творческой закиси, брожение литературных бактерий и испарения креативных мыслей! Писатель часами сидел на холодных камнях под снежными пальмами, вглядываясь в туманную даль, и ждал нисхождения творческой музы глубинной мысли. Для сугрева в дело пошло вино неумелого местного разлива, и вот уже по прибрежной полосе идут Мальчик Бананан и Фёдор Михалыч, пинают пустые пластиковые бутылки, беседуют о вечном, умном и чертовски глубинном, как свинцовые воды Чёрного моря. А позади идет Виктор Цой, как живой, с акустической гитарой сибирского леспромхоза исправительно-трудовой колонии творческих работников, рядом семенит карлик, и оба настойчиво требуют перемен. Литератор – весь во внимании, шею вытянул – что там великие говорят? Хоть бы краем ушка услышать обрывочек для музы… Вот уже и листочек с ручкой заготовлен – записывать. Ан не слышно ничего за шумом волн: нету, понимаешь, «коммуникейшн тьюб» с музой. Тут как раз и выпадает Юный Литератор из своего целлулойдного сна: бутылка допита, листочек вымок, ручка в луже, а на прибрежной полосе одни только следы, а куда они ведут – опять непонятно.

Так и проходила зима Юного Литератора в бесцельном прожигании времени с целью подогреть душу. И вот, когда уже, казалось бы, из ватного тумана краешком показывалась настоящая творческая муза литератора, пахнущая петербургскими сырыми дворами-колодцами, как только начинающий писатель начинал выводить правильные в своей душевной депрессивности гранитно-тяжёлые мысли, как выходило Оно, и всё в который раз рушилось, утягивая несостоявшегося литератора в безумный карнавал летней курортной вакханалии. Оно – солнце, смысл всего живого, бесплатный экономический источник самостийного Крыма, единственное привлекательное, что здесь может найти случайно затерявшийся в России турист. Но оно же – смерть всему созидательному, и уж особенно – гробовая доска любому творческому потугу.

Лето опять пришло рано, пришло буйно, пришло внезапно. Вырвало своими солнечными лучами перо из рук Юного Литератора, качественно проветрило и посушило голову, лишив последней мысли, как проветривают весной грузно отсыревший за зимовку дачный дом. С первыми лучами солнца и мини-юбками растворились Мальчик Бананан, Виктор Цой спел «И упасть, опаленным Звездой/По имени Солнце…», Фёдор Михайлович срочным рейсом вылетел на петербургские болота, а пляж населили обезьянки с неграми, бледные туристы и горы мусора. Какое уж тут творчество! Юный Литератор разбавлял пиво на местном пляже, продавал просроченное мягкое мороженое, газировку разлива в соседском подвале, самодельный из вазелина «крем от солнца» в дорогих импортных баночках, жмурился предательскому солнцу, и ни одна, даже завалящая творческая мыслишка не прилетела к нему по этому горячему иссушенному воздуху. «Где пальмы есть – там музы нет», – заключил литератор и положил мозг отдыхать до осени под сенью зелёной пальмы.

На очередной ассамблее, посвящённой очередному освоению очередного бюджета, где Юный Литератор подрабатывал мальчиком на побегушках, случилась одна пренеприятная история, происходящая всегда с творческими натурами, у которых креативное шило в попе не оставляет шансов на нормальный исход событий, как у обычных людей. Юный Литератор стоял на кухне и, в знак протеста «против», задумчиво, тщательно и со знанием дела вытирал вышеупомянутое место с шилом листом салата, который предназначался к столу важной персоны. За сим его застукал – нет, не повар – тому лишь бы продуктов подешевле, водки для дезинфекции побольше, да чтобы посетители не траванулись. Застукал его за сим интимным отправлением гигиены один из важных гостей, который, уже в припитии, затащил девку на кухню, дабы неминуемо ей засадить. От увиденного у чиновника мигом открылись чакры глубинного понимания мироустройства, что не могло не вылиться в душеспасительную беседу о месте высокого доверия, которое подлый писатель-халдей не оправдал (со стороны чиновника), и о ничтожном месте поэта в этом поганом мире (со стороны литератора). Путём перекидывания части алюминиевой посуды в сторону писателя под истошные вопли украинки, которая только что из-за этого идиота потеряла будущее, наш герой понял, что его здесь не любят. А когда на следующий день его начали искать серьёзные ребята из ресторана, которым он подпортил репутацию, то вот тут Юный Литератор и воспринял все стремительно произошедшие события как знак свыше, и срочным образом засобирался в Петербург.

Летний Петербург встретил Юного Литератора крымской зимой, вялыми подмёрзшими ментами и непривычными белыми ночами, из-за чего у южного понаеха через три дня организм начал самопроизвольно перезагружаться посреди Невского, а ночью тянуло на подвиги. С работой проблем не было: любой истинно русский, прошедший университет жизни, устроится в любом уголке России, да ещё и с прибылью. Выяснилось, что в культурной столице тоже нужны специалисты по фасовке и последующей лоточной продаже разнообразных продуктов, в чём у литератора был большой опыт. Прячась вместе с бомжами в истлевшей арке от дождя, Юный Литератор механически пересыпал сосиски из ведра с моющей жидкостью в пакетики, взвешивал их на древних ржавых весах и выкладывал на прилавок. В отличие от родного юга, здесь сосиски могли даже летом хранить на прилавке неделями, и ничего им не делалось. Даже наоборот: они набухали от сырого воздуха и цветом и текстурой начинали походить на кожу здорового розовощёкого финна, в жизни не едавшего российских полуфабрикатов. А мыслями Юный Литератор был в глубине духовных переживаний, в поиске литературных форм для своих будущих нетленных произведений. Ничто не отвлекало автора от сосредоточения мысли: ни бледные студентки художественного в пухлых свитерах, чёрных джинсах, с огромными мольбертами под мышкой, покупающие на свои гроши перекусить литературную бумажную сосиску; ни страшные бабушки-процентщицы, коих тут оказалось великое множество, и все они в бессменных выцветших пальто перемещались, как сгорбившиеся монстрики по лабиринту компьютерной игры, будто они все искали Родиона Раскольникова, а как находили, так неминуемо линчевали. Всё способствовало умиротворению, промозглой стабильности холодильника и творческим мукам наедине со своими мыслями.

Через полгода белые ночи уже отыграли, организм захотел войти в привычную колею день–ночь, но Петербург подло подкинул чёрные дни зимы и дождь в январе. Юный Литератор решил, что пора бы уже и написать что-нибудь. Полгода стояния с бомжами в подворотне, мимо которой наверняка проходил ФМД, и может быть, где справлял нужду сам БГ (хотя нет, БГ – интеллигентный человек, он до Юсуповского садика терпел), полгода – достаточный срок, для взбухания творческой музы петербургского писателя – понял Литератор. Подождав, когда в их коммунальной комнате заснёт и перестанет ворочаться его подружка-хохлушка из отдела по продаже китайских шмоток с Сенного рынка, писатель сел за стол, сдвинул в сторону батарею пустых пивных бутылок и взялся за перо.

Удивительно, но чуда не произошло. Мысли были ничуть не свежее протухшей колбасы на крымском прилавке в прошлой жизни. Образы не шли, сюжет не складывался, шедевр не вытанцовывался. Пришлось думать. В длительном походе до толчка коммуналки, начинающий писатель усиленно думал атрофировавшимся за ненадобностью южным мозгом: что он может сказать людям? Как торговал разбавленным пивом на пляже? Как был гарсоном в припляжном ресторане? Как менял девок, а потом лечил краник? Нет, всё это было низко, пошло и недостойно звания глубинного петербургского писателя. Сидя на своём стульчаке в дыму дешёвой сигаретки, Юный Литератор, вдобавок к застывшему времени день-ночь и лето-зима, ощутил ещё одну грань болотного существования – у него заболела голова. Не так, как после пьянок, а жестоко, изматывающе, заунывно, тяжело, как пудовая гиря. И даже утром, когда он под дождём, замерзающим сосульками в волосах, шёл на работу, голова всё ещё болела.

Близилось лето, нюансы отличия которого от зимы мог знать только коренной житель. То ли по едва уловимому осветлению чёрной одежды, то ли по уменьшению общей толщины подштанников, но все определили, что в город пришла весна. К тому времени Юный Литератор махинациями с перефасовкой продуктов и хохляцкой смекалкой дослужился до места в тёплом магазинчике, но время работы на улице дали свои туберкулёзные плоды: пришёл роскошный в своей непрекращающейся ниагаре насморк, в лёгких забулькала вода и заквакали лягушки, кожа приобрела синюшный оттенок и консистенцию бледного теста. Литератор деловито сновал по магазину, хлюпал носом в шарф, размазывал сопли по свитеру и с хрипотцой общался с покупателями.

И естественно, как и у всех ненормальных людей, у нашего героя случилась ещё одна история, приключающаяся с людьми, которым, в силу их творческой неусидчивой натуры, не нравится место, которое боженька им щедро выдал по рождению. Сгружая с рыжей от ржавчины машины провонявшие ящики с корюшкой, которую местные бомжи наловили в районе адмиралтейских верфей, писатель случайно, невзначай подставил своё лицо солнцу. Тому самому, от которого он бежал с бездуховного юга. Вот тут вся внутренняя сущность южанина и вылезла наружу в прямом смысле – он загорел. Банально загорел, в те редкие минуты солнца, которые бывают в этом городе. Но всем известно, что петербуржец не загорает: он сразу сгорает, как кометой горит тополиный пух; сгоревшая кожа оползает, открывая слой нормальной северной белой кожи. А Юный Литератор натурально загорел, покрылся настоящим, смуглым южным загаром.

Вечером, когда уставший Юный Литератор только выдвинулся домой со своей торговой точки, к нему подошли двое в характерной форме и бескомпромиссно предложили обсудить планы на вечер. Мало того, планы оказались обширнее, чем может себе предложить любой загоревший в северной Венеции! Как и подобает творческому человеку, он попал в показательную облаву на понаехов, посвящённой очередной сходке экономического форума. План облавы включал полный технический осмотр тела, составления акта дефектовки с последующей отсылкой на родину, без возможности покупки альтернативного варианта. Добрые доктора сообщили писателю о хроническом гайморите, начавшемся туберкулёзе, половине гнилых зубов, гуманно постановив вердикт «срочно на юг, на воды!» За сим так и несостоявшегося писателя под объективами теле- и фотокамер торжественно загрузили в вагон вместе с ватагой загоревших не к месту и не ко времени сородичей и депортировали с проклятых болот на юг.

Там, в столыпинском вагоне, и сочинил наш герой свою первую песню. Закуривая в тамбуре выедающий глаза «Беломор», шмыгая носом и клокочущее кашляя, как декабрист на этапе, Юный Литератор почувствовал, как из самых сокровенных глубин души истошным криком пришла прекрасная песня. Сама! В ней простым языком описывалась тяжёлая доля скитаний по дорогам, города большие и малые, и, в конце концов, рассказывалось о чугунной гире судьбы, которая привязана каждому при рождении к ноге: если исхитриться, то можно вытянуть цепь подлиннее, но рано или поздно ты всё равно вернёшься к своей гире с ободранной оковами ногой. Быстро записав сей шедевр на разорванной пачке «Беломора», Юный Литератор под три блатных аккорда наиграл её своим сокамерникам, выбив из суровых мужиков не одну скупую слезу, пачку чая и три пачки сигарет.

Как и подобает творчески-героической личности, Юный Литератор вернулся в родное село на подъёме к славе. За прошлые грехи поступил в условно-выкупное рабство к хозяину прибрежного ресторана в состав местной банды лабухов. Унылой крымской зимой к Юному Литератору приходил сам Фёдор Михалыч, и они вместе писали пронзительные тексты о нелёгкой судьбе простого человека, наигрывая одинаковые мелодии на расстроенной дешёвой гитаре. А летом, о-о-о-о, а летом! Звезда всего побережья, автор и исполнитель собственных песен под творческим псевдонимом Фёдор Петербургский, в красивом костюме и с гитарой наперевес, рвал струны души у местного разношёрстного контингента, от местных хачей до московских инвесторов, делая невозможное на курортном карнавале радости, заставляя задуматься о вечном, глубоком и сокровенном. И лишь чудом попавшие сюда петербуржцы, на вечернем променаде морщили свои обгоревшие носы и бросали нелестную оценку – «фу, шансон!»

Люди-айсберги

Как литературный негр свою плантацию искал

Литературный негр встал рано утром, попил чай из густо сдобренного красителями чайного тампакса, поковырял вчерашний засохший доширак в пластиковой баночке, вздохнул и решил идти наступлением на работодателя. Больше так жить он не мог. Существование в съёмной халупе в пригороде, на пару с программистом, час на электричке до города, а самое главное — нежелание редакторов платить по докризисным ставкам достало героя. Негра решил ехать лично по издательствам, выделиться, так сказать, из потока конкурирующих за место собратьев и найти себе подходящую плантацию на ближайшее время.

Сосед-программист спал на своей клавиатуре. Бодрый курсорчик уже уничтожил весь его ночной труд. Такое не раз бывало; тогда ближе к вечеру программист просыпался, видел девственно чистый лист программного кода, дико матерился, швырялся пустыми банками из-под китайских макарон, потом успокаивался на порнушке и покорно садился писать дальше. Над Литературным Негром программист ухмылялся. Ведь программист писал интересный и уникальный проект, который на всенепременной коммерческой волне успеха вынесет его из этого захолустного пригорода туда, к пальмам Америки и ничегонеделанию до конца жизни. Писака же довольствовался скучной работой на дядю.

Измазав морду гуталином для придания не долбаться индивидуальности в пару к своему творческому амплуа, задев ржавый велосипед программиста в маленьком коридоре, наш герой пошёл на платформу, ждать электричку. Прокатившись до города вместе с другими пригородными ловцами счастья за ускользающую жопку, Нигра отправился прямиком в одно издательство, в котором имел рекомендацию. Поканючив гнусаво у охранника и секретарши, писатель как был, в черкизоновых тришках с сосульками понизу и с нагуталиненной мордой, вошёл в кабинет редактора.

— Я к вам от Фёдора Херомятова, что зовётся Владимир Стальной и печатает у вас серию "Спецназ против палатки с хычинами". Ну, ту ещё, где на обложке шрек с конской залупой наперевес, — начал писатель.
—Ты кто? — только и смог выдавить из себя редактор, поглаживая ручку копчёной бляди на кожаном диване рядом.
— Я Негра, — ответил Негра, — пришёл устраиваться на плантацию. Могу высирать сто тыщ знаков в день на заданную тему. Мне нужна работа на вашей литературной плантации, любая. Но мне нужна как минимум пачка доширака в день, иначе я сдохну.
— Вот нахер ты мне сдался, да ещё и за целую пачку доширака! — возмутился редактор, глядя на ухмыляющуюся блядушку. — У меня полна плантация негров, которые и за бесплатно работают, за негритосную раскрутку, так сказать. Но, памятуя о Феде Херомятове, хвала его тиражам, я, пожалуй, подумаю.

Литературный Негра вкратце описал свою бурную творческую карьеру: как выиграл конкурс «Юный звездобол» в школе; как написал первые лирические стихи, кидая навоз на поселковой скотобазе; как вымучил свой первый роман «Фёклина любовь или Не родись коровой»; как поехал в город, искать счастья, а нашёл соседа-программиста в зловонной конуре за городом и работу составителя кроссвордов для метрошных идиотов; и, как вершина карьеры, — работал литературным черножопым на серии книг «Говнятина — принцесса божественной срани». Редактор пропустил это мимо ушей — будто совершенно привычно наполнялся и опорожнялся бачок в отхожем месте. Гуталиновая морда Негра его изрядно забавляла, однако лишнего времени не было, — сидящая рядом госпожа Предоплаченная Олигархическая Блядь требовала внимания к своей новой книжке «Рублёвка и Копейкино: две половинки одной жопы», объясняющей простому народу, что не в деньгах счастье, что и в селе Копейкино можно прекрасно жить, но вот чтобы перебраться на соседнее полужопие, на Рублёвку, надо изрядно испачкаться в дерьмеце разделяющей жопу анальной дыры.

Наконец Литературному Негру было дано секретное задание. Необходимо было завтра к утру выдать очередной шедевр русской литературы, который впоследствии займёт почётное место в руках заспанных метрошных пингвинов, а затем отправится к бомжам-макулатурщикам на помойку. Тема изложения блистала новизной и сыпала поносом креатива: смелый и решительный сержант ФСБ на своём личном пятисотсильном Мерседесе спасает Россию от лютого врага — Чёрного Разжигателя, в то время как неблагодарные обыватели дрыхнут, бухают или зажимают налоги. Для отличия этого шедевра от аналогичной горы литературных опилок, нашему Литературному Негру была дана хитрая задача: герой должен быть негром. Вроде как Россия встаёт с колен, госслужба цветёт и пахнет, и все хотят работать в ФСБ, особливо, если простой сержант раскатывает на личном мерине. На том и порешили: Литературного Негра вытолкали взашей на улицу, а редактор вернулся к лизанию светлого образа олигархической поэтессы.

Гуталин смыть в привокзальном сортире не удалось, и литературный раб напоминал затравленного дистрофичного нигрилку с проплешинами свиного гриппа на морде. На всякий случай ехал он в тамбуре, то и дело поскальзываясь на замёрзшем ссанье и ежеминутно пропуская то коробейников с просроченной отравой, то следующего пассажира — посрать между тамбурами. Домой в пригород наш Негра вернулся уже затемно, погрыз рябины во дворе, запил талым снегом и пошёл в квартиру сочинять шедевр.

Сюжет негро-шедевра был выбран электоральный и популярный: сержант ФСБ, примерный отец трёх детей, выехал на мерине со своей остоженской квартиры, а в это время злой Чорный Разжигатель из компьютерного клуба «Бабушкин защеканец» разместил в интернете компрометирующее высказывание в стиле «Рашка-пидорашка». Чтобы втереться в доверие к Чёрному Разжигателю, Белый ФСБшник быстренько сделал свой сайт с детской педофилией, набрав снимков голых детей у коллеги по работе, и представился негром-наркодилером из Америки. Чёрный Разжигатель вышел на связь, забив стрелу в ресторане Метрополь, дабы купить мешок героина, который Белый ФСБшник одолжил у другого коллеги. Тут-то Разжигателя и схватили да повязали смелые честные ФСБшники под аплодисменты простых защищаемых россиян, жующих профитроли и запивающих их Вдовой Клико. Удовлетворённый очередным шедевром, Литературный Нигра заснул под стук нажимаемых программистом клавиш. Пацанчики к успеху шли.

На следующий день Нигра решил лично привезти рукопись. На отсылке электронной почтой с лиловой писей взамен на пожевать литературный словоплёт уже обжигался, не на того напали. Размочив и съев засохший прошлогодний пельмень, намазав морду гуталином, дрочило пера вышел из дома. До города доехал без проблем, судя по форме заледеневшего гавна, даже в том же тамбуре, а вот у входа в редакцию проблемы появились. Вход был плотно оцеплен кругом возбуждённых бабок и дедок с плакатами. Пенсионеры постоянно поправляли свои белые высокие колпаки, которые всё время норовили завалиться на бок из-за падавшего снега.

— Дай пройти, пенсы сраные, дармоеды городские! — попытался взять с набегу старперческую сходку Негра. Но не тут-то было. Пара особо залупастых дедушек подошли к нему, прищурились и хором по-ленински спросили:
— А ты чейных будешь, сынок чернорожий?
— Негра я, литературная. Отойдите, деды, дайте пройти рабочему человеку, — попытался прорваться к входу Негра. Но не вышло: дедки мешками повисли на Негре и убийственным тоном объявили вердикт:
— Ну и песец тебе пришёл, Негра! Мы — Литературный Ку-клус-клан! — с этими словами один дед со всего маху херанул плакатом литератору по морде.

Дальше Негра помнит плохо. С криком «За Чехова, за Сталина!» толпа разъяренных пенсов, вооружившись осиновыми наструганными черенками от плакатов, пошла жёстко мочить нигера.
— Это тебе за Ахматову, сука, это тебе за Гиппиус, чтоб мне столько мужиков как ей, это тебе за Оленьку Берггольц и её мертворождённого ребятёночка! — шипела старушка и тыкала остро заточенным черенком в Нигра, явно пытаясь попасть в глаз. Кто такой Гиппиус и причём тут он и некто Берггольц, Нигра решительно не понимал. Он только думал, кто все эти люди, что это за фамилии и обижал ли он когда кого из этих людей?
— Обидел пацана — по чёрной харе на! — входил в раж инвалид с протезом. — За Михаила Евграфыча, душку нашу, за Фёдора Михалыча, за Сталина, за Родину! Инвалид явно пытался нащупать яйца Нигры кончиком протеза, и Нигра извивался, как уж, в спасении своего ускользающего наследства.

Затем побитого литератора вытащили на лобное место и обсыпали маленькими книжками.
— О! — констатировал нигра, схватив одну из них — "Жизнеописание Маши Ебач", моя книжка, приложился, было дело.
Злая старушка начала чиркать спичкой, но книжки тлели, воняли дерьмом и никак не горели.
— Всё-таки молодец издатель, — про себя подумал литератор, — догадаться собирать с помощью бомжей израсходованную туалетную бумагу по всему городу из специальных вёдер у каждого унитаза, объясняя это якобы забивающимися трубами, а потом прессовать её в листы и на них печатать книги. Гениально!
Тут на лобное место, раздвигая костылём старушек с томиками классиков, как с иконами, в руках, выехал инвалид на инвалидке, вытащил канистру и, не дрогнув ни на секунду, как тогда, в сорок первом, облил бензином кучу книг и Негра в центре её и, со словами «изыди, нигра литературная», поджёг кучу. И сия пучина поглотила его в один момент.

Вот такая история приключилась с одним Литературным Негрой. Был негра, не был негра, никого не долбит и срать-то все хотели. Главное, что издатель цел и жив, народец петросяна смотрит с галкиным. А уж нигра литературная завсегда отыщется!

Литературный негр
Люди-айсберги

План партии на 2010 год

Ррррррроссияне!
Поздравляю с целым очередным годом нихуянеделания!
Даёшь в_контакт, хаять мупутина за бездействие, и катится в сраное гавно на наших уютных диванчиках с ноутбуками!
Новый год, под наше жопное сидение, поразит нас новым невиданным воровством чиновников и ускоряющимся скатыванием в парашу. И, как не удивительно, новым кризисным джипом за кучу мильонов и новой плазмой!
Покажем всему миру звериный оскал человека, без наносной интеллигентской плёнки цивилизованности! Только жрать и срать, потребляцтво и ридигер, сосульку вам в харю и сугроб по яйца!

Ближе к телу.
Объедаясь и отсыпаясь на новогодних каникулах, глянул я краем глаза по литературной индустрии, кто есть кто, чем живёт и что пишет. Почитал правильных писателей. Немного думал. Вот, что вывел для себя, ИМХО:

- Хуй кто жил на литературный труд. Или богачи были, типа Блока Толстого и Салтыкова, или мозговые рабочие, типа Чехова Достоевского Гоголя. Чем богаче - тем сопливее проза и стишочки, для салонных дам. Вот Достоевский, Маяковский, это мне ближе.

- Все новоделы - проплаченные мудозвоны, торговцы буквами, коммерческие проекты, что Лукьяненка, что Пелевин, каждый в своей целевой аудитории. Бренд, под которым можно продать любой набор букв. А с стремительно деградирующим населением, ещё и с претензией на всеобщность и философию. А по сути в их словах то, для чего всё и делается - одно бабло. Это ссылка на буквогенераторов. Не хаю их творчество, большинству нравится. Но большинству также нравится путин и рашка. А мне не нравится.

- Всё уже написано. Вообще всё. Например Салтыков Щедрин, История одного города, вся рашка, добавить просто нечего. Единственный учебник истории рашки. Так что нового ни я и никто вам не откроет, всё старо, как мир, всё вторично, всё тыщу раз осмотрели со всех сторон. Будет вам 1001 взгляд.

- Каждый писатель писал и говно и конфетку. Не требуйте от меня 100% шедевров. Каждому нравится что то своё, так что один креос нравится одной половине и резко отталкивается другой половиной, это нормально.

- Мерило успеха литературы - время. Так было. Сейчас новые технологии: масс-одебиливание, соевая жрачка, нано-модернизация. Если на каждом углу в течении 50 лет кричать, что Хеувин - великий филосов и писатель истины, то бля буду, последующие сто лет все будут читать и изучать "творчество" Хуевина, писать изложения и дикатанты, а памятников Хуевину наставят чуть больше, чем Пушкину. Результат продажи дьвяолу, который нонче правит миром.

Вот ещё прямые цитаты, которые мне понравились

"... авторы вложили несчетное количество своих человеко-часов-мыслей оттачивая творения, а некоторые — действительно плод поражающего неустанного труда целой жизни... удовлетворение автор должен искать только лишь в самой работе и в освобождении себя от груза тяжких распластанных мыслей, оставаясь обезличенно-безраличным к происходящему — к пошлоте, к славе, к успеху, к фейлу и чужим помоям." Yaroslav Dresvyansky (zhic). (кстати, здесь меня обложили фантастически мощным калом :-)

"Тяжёлую скуку умственного одиночества он разгонял внеслужебными занятиями" Салтыков-Щедрин

"ганс не аптекарь, сыпет не ровно"


так что я подумал чутка авторитарно, и решил...

Объявляю политику партии этого уютного бложека на 2010 год.

1. Поелику рашка катится в сраное дерьмо, потихоньку захватывая весь мир с собой, то работы для мозга в ближайшее время не предвидится. А мозгище то, мозгище куда деть? Придётся вам читать мои буквосплетения. Нету у вас другого выбора, пока вы по ту сторону баррикад, в 90% людей-потребителей. Перейдёте на сторону 10% людей-созидателей, тогда сможете жить в своём мире.

2. Направленность журнала оставляем непреклонной, уютно-революционной, опорный пункт любителей рассеи. Сатира из сортира. Не тянет высасывать из пальца фэнтэзийных драконов на болотах или наркоманский какбы философский бред. Задача настоящего автора - это описание обычного мира обычными словами: вот это Литература. А картонных космолётов да грибных трипов вам каждый трепло-графоман за вечер тома выкладывать будет, безусловно с востребованным ноне всемирным заговором и национальным вопросом.

3. Мат убираем. Всё, пизда. Мат это мегаохуительно, но каждый деревенский еблан, понаехав в город, свято чтит кодекс понаеха: есть устрицы только устричным ножом, не ругаться матом никогда, джып должен быть больше соседского и чОрный. Также известно, что Петербург окружён вокруг Ленинградом, и писать только для узкого круга думающих людей, как это делал Достоевский в неграмотной россии, это неэффективное писание. Надо расширять круг влияния, что бы читать могли больше людей, и просто люди, которые мат не приемлют в силу интеллигентского воспитания, и для понаехов, которым слово "хуй" всёравно что опять в деревню вернутся на минутку. Да и не видел я известных книг с матом, всё больше современные коммерческие писаки. Писать матом весело, читать с матом - неприятно, сразу уровень всего произведения падает. Так что мат нахуй, буду учиться писать речисто, но без хуяков.

4. Стиль изложения. Техническое образование, стиль жизни и сложение мозгов требует орднунга, порядка. 2009 год писался в стиле "О всякой хуйне." На этот год я придумал следующие прокрустовы нормы для себя, которые меня, безусловно, ограничат, но и напрягут мозгишко [хуй, часть норм отвалилось за ненадобностью]:
- Креосы будут теперь рассказами. Изложением какого-то действия некого обобщённого персонажа. Пиздец публицистике. Совок 2 наступил, вялое говно ничем не опишешь, этапиздец. Будут рассказы.
- Название будут начинаться с "Как". Ничего не поделаешь, я технарь до мозга костей, нужен порядок. Буду выкручиваться. В конце названия - точка.
- Каждый рассказ будет начинаться с названия главного персонажа, да ещё и моей любимой буквицей. Буду выкручиваться. Имён людей не будет, чай не роман, будет описательное обобщающее название, типа "Домохозяйка" или "Великий Россиянский Писатель".[нахуй, достаточно персонажа с большой буквы писать внутри]
- Есть желание главного персонажа гандошить под фразу "и сия пучина поглотила ея", что отражать и в картинке. Апокалиптичненько так, рольт ин дер шайсе.[нахуй, не везде в тему и заёбывает]

5. Дабы подготовиться к типографской печати, все иллюстрации будут книжными, а именно в графике. Найти такое количество графики нереально, все хуячат в фотошопах, поэтому я придумал вам каку: будете лицезреть мою мулевню. Да да, бложек мой, творю что хочу. Художник из меня никакой, но чертежи я черчу отменно. Будете смотреть на прямые, нарисованные тушью и пером, вручную на бумаге. Цвета я бы взял сажу и киноварь, но это уже двуцветие, что будет очень дорого в печати. Скорее всего ограничусь сажей. И ещё не решил, как выкладывать картинки. Можно притащить на работу банки с тушью и перья с бумагой, но это будет пиздец.

6. Грамота. Учился я плохо, по русскому была тройка. Пришло время исправляться. Буду стараться писать грамотно. И сразу под типографскую вёрстку, с нужными тирешками и кавычками.

6. Темы. Не обессудьте, но я планирую проехаться по многим старым темам. Так что нех орать "было". Всё было. Форма разная.

7. В конце года планируется типографская книжка. Вернее, её сверстать можно будет, а в печать отдать в январе 2011.

8. Периодически буду писать напалм, например "осенний напалм, доза". Для поддержания тонуса.

Сухой остаток
Направление вы все поняли, уходим от прямого написания "рашка-пидорашка" к грамотному "россия шла в румяную попку". Значит, придётся, попрощаться с большой частью читателей, которые читали только ради "сраная ебанарашка гавяшка" и какнтьто приобрести обычных читателей, оставив содержание исправить форму. Вот здесь срака, ибо раскрутиться на рашка-пидорашка значительно проще, чем на чистом литературном формате, то бишь мне грозит забытиё под завалами тонн говнописателей. Каментов, думаю, будет вообще мало. Стиль, понятно, будет гулять туда-сюда, к весне выправится. Картинки выправятся к лету, тушью сложно писать, требует очень сильной и точной руки, и ни одного шанса на ошибку.

ЗЫ: было бы предательски вот так вот бросить товарищей по революционной баррикаде говнометательных высеров с матом. Для тех, кто решит меня бросить, заправлю последнюю матерную ленту, на посошок: "христотерпильная говнорашка, осеняемая каловыми массами неожиданных бед, насылаемых непиздорождённым жидобоженькой с прокеросиненных облаков, под молчаливое согласие быдлорожих деревенских скобарей, похрустывая свежезамороженным дерьмом, катилась в сраное гавно. Так идут державным шагом, Сзади - ёбаный покос, Всем совочкам на отсос, Гайдарочубовый приватизос. Впереди - с тупым ебалом, огроменный джиповоз, - Впереди - мегапиздос!"

ЗЫЫ: кстати, всё это может быть пиздежом. Меня могут попереть с работы, может задавить трамваем, может просто заебать. Но на то и рашка, стабильная снежная морозилка, что здесь ничего не меняется и время стоит. Думаю, всё будет Ок.

Ебу мозг.
  • Current Music
    The Prodigy - Piranha