Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

Люди-айсберги

Журналы дачного сортира

Дабы отвлечься от анального карнавала современной праздности и сытой продажности, полезно съездить в деревню и выкопать из горы сортирных журналов первый наугад, из пожелтевшей отсыревшей советской опилочной бумаги. И воткнуть в оригинале, что тогда волновало нарот, без разношёрстной АнАлитеги современных блог-истериков.

Collapse )
Люди-айсберги

Расселение рашки

Мудизм законотворцев превышает даже тот бездонный колокол с говном, которым звенит на весь мир мазерраша. Массовые выселения на зону с разумной точки зрения могут исходить только из желания заселить всю рассею-матушку и выкинуть всех из городов, решив проблему с пробками.

Зона заселения рашкинойдов

Не перевёл бабушку через переход - три года лагерей по новому ПДД имени путинга, перевёл - геронтофил ебучий, десятка лагерей. Похвалил сына за пятёрки - педофил, пятёрка лагерей; не похвалил - жестокое обращение, десятка лагерей. Сказал "путинг" всуе - расстрел, оживление и пожизненно на лесоповал за путиновсуйство; не упомянул путинга - всёравно в лагеря за антипатриотичные настроения. Как говорят скрижали, был бы человечек, а уж дело мы завсегда пришьём. Нахуя всё это? Разве что расселить всех в экологически-чистые зоны, что бы путинойдные сатрапы ездили по свободным проспектам в кремль с отчётами о вынужденных переселенцах. Что бы далеко потом опять встать на грабельки и огрести песдов от вновь-возвращённых с сибирей голодных рашкованов.

Мазерраша, хромая слепая бабка ходит всё кругами на своём православно-фашистском костылике, всё вправо заворачивает. Право у нас крутится вокруг бандитского права-понятия, гуталинового сапога, нагайки, карманной церковки и какбычего_не_случилось. Каждый либераст имеет право налево, но мазерраша имеет историческое канонiчное право на колоду и каторгу: причудливая азиатская демократия среди пушистых белочек и внезапного песца. Всегда после откручивания гаек и спизживания через образовавшуюся щель не менее каноничного рулона руберойда, аки птица феникс выходит в нагуталиненных сапогах восставший из праха тиран и говорит сквозь усы и трубку "а шта эта, таварыщи, гайки-то разболтались?". И вместо жиробаса 90х с рулоном на плече на сцену выходят пацаны с заговоренными ксивами и под завывания народа "ату его ату" начинают гасить ведьм и мочковать неверных.

Таким образом решается масса неразрешимых в рашке проблем: как всех выпихнуть от московского корыта с жирными отрубями, как заселить болота и как поднять вечно опущенное сельское хозяйство. "Украл-выпил-в тюрьму" работает, украл было в 90х, выпил было в 00х, пора в тюрьму, рашкован. Кого? Тебя, пиздюк, жирного лоснящегося москвапитерца с тремя квартирами и пятью джипами и непыльной конторкой-присоской. Родине требуется твоя сила и организаторский талант. Выковырнут тебя утром из джипа, присоединят статью "утром в джипе не помолился богородице" и вместе со всем семейством отправят нахуй, поднимать болотное свиноводство. Или "прослушав радио шансон не заплатил лично мише кругу копирайтных бабок", конфискация, под улюлюкание толпы, пиздюль в жопу, вагон, мошка, ветер северный, эко-поселение за полярным кругом. Так победим пробки и цены на жильё, так победим!


Путирашка, отсыпь этой замечательной зкаонодательной травы!
Моя супротив вашей не прёт.


Люди-айсберги

Почему Душке хуй?

И вновь по рассее-матушке звенят стаканы, сдвигаются столы, двигается на единичку очередь рашкиной вертикальки. Завалили мэра богоугодного городка Сергиев Посада, не помог ни боженька, ни патриарх.

Мочи козлов

Конечно, нам насрано, у нас и своих офисных проблем полно, но вдруг, вдруг это был честный дон кихот, отчаянно бросающийся хилой тушкой на ветряные мельницы мордорского сколена, изрыгающего нефть-сырец, кидающегося лесом-кругляком с чугуниевыми чушками, пердящего газовым конденсатом? Да нет, браза, ты в мордоре, стране гуляющих по улице зэков и гниющих в могилках честных людей. Вот погибший в вертикальке товарищ пишет, что кандидат в мастера спорта по тяжёлой атлетике. Это наверное он между борьбой за права угнетённого класса и высаживанием библиотечного садика штангу тягал, в девяностые, потом резко пошёл в раскрутчики-спамеры бандитов, в т.н. выборные пиарасты, политтехнологи в стране, где нет ни политики, ни технологий ни выборов. Но если посмотреть на морду, то по картофельному овалу этой морды ясно и прошлое, и настоящее, и цели, и средства. И это 33 года челу всего, а как в говно свафлился, как и все рашкинцы, бесполезные вороватые ублюдки. Вот аналогичный чиновник в тупой пиндосии, которая вот вот наебнётся с кризисом. 33 года, никого не убивал, железо в подмосковье не тягал, рожа радостная, сука, молодая, делом занимается. Живой.

Не удивительно, что северный мордор никому в мире не известен, коли там всех новостей, что кто-то кого-то убил из за старой лесопилки. И норот не обманешь: нород в тырнетах загодя во всех красках размалевал пацанчика, идущего к успеху. Не дошёл пацанчик - следующий дойдёт, сколько у нас ещё таких пацанчиков - не счесть! Все знают, что верхушка у нас, т.н. бизнес-элита, суть говно бандитское, отжим мобил в масштабах предприятия, гоп-стоп рейдерский, но никак не созидание и не развитие: снежное гаити на задворках гнилой империи. Шта если в едросской путиномедведской вертикали, то точно был под посадкой, но отмазался, спиздил все полимеры и поделился, к бабушке не ходи! Забавно, что большинство христанутых россиянчиков взвоют, шта нельзя человека, тем паче окуклившегося, говном так-то поливать. Ахтыжебанись, терпилы назонные, так ктож его поливает, он же депутат-мэр-чиновник! Он сам суть говно и всё в говно превращает, как его можно полить ещё говном, масло масляное! Всёравно что в рашеньке разлить состав с говном, хосподи, ну ктож заметит! Вот если улицу отмыть, или честный депутат появится, то это да, нонсенс! Значит гниём дальше, вяло смотрим на шевеления в вертикальке и бухаем водочку. Вот и вся рашенька.


  • Current Music
    The Prodigy - The Way It Is
Люди-айсберги

Как мальчика к корням возили.

Чёрная коробка джипа до рассвета вырвалась из защитного круга Московской кольцевой, и семья обычного столичного менеджера средней руки на свой страх и риск отправилась не в понятную Турцию, а в непонятную Россию. На заднем сидении спал сын; раздобревший на нефтяных харчах отец щекотал баранкой живот, раздобревшая от домашнего сидения мать пыталась уснуть в нелепой позе на переднем сидении.

Достаточно скоро асфальт московский области, который проклинали все москвичи, кончился, и начался асфальт России, который проклинать бессмысленно, ибо он и составляет саму Россию как таковую.
— Пап, а мы скоро приедем? Трясёт очень, — проснулся недовольный Мальчик.
— Скоро, ещё тыща километров, и мы дома, — сказал отец, вцепившись в руль. Щёки дородного дяди смешно прыгали в такт ухабистой дороге.
— А тыща – это много? А домой – это в Москву? — заныл мальчик.
— Тыща – это тыща, хорошо вас в школе учат, только успевай ползарплаты на бумагу сдавать. А домой – это в родное село, там мои деды живут, а твои – прадед и прабабка.
— Какие ещё прадеды? Это у которых надо землю в наследство оформить, пока не подохли, хотя земля в жопе и никому не нужна, как мама говорила? – вяло спросил сынок.
— Ты давай того, заткнись! — базарным голосом встрепенулась мать. — Мало ли что мы, взрослые, говорим! Это родина твоя, деревня, великая река Волга, прадед и прабабка, корни наши!
— А там есть интернет?
— Нет там интернета. Там, говорят, даже ЖПС не ловит! Жопеня! — развеселился отец.
— Так зачем мы туда едем, если там ничего нет?
— Заткнитесь оба, мужики, — скомандовала мать. — К корням едем, мудрости набираться, припадать к истокам.
— Я пить хочу, макдональдс и в спайдермэна играть! — закапризничал сын.
— Я тоже, сын, хотел на дачу. Пивасик бы уже пил, Мишу Круга слушал, шашлычками дымил, а тут видишь, трястись приходится по поганым дорогам, — поддержал сына отец с круглыми от напряжения глазами, вихляя по разбомбленной фашистами и добитой русскими дороге. — Ладно, доедем до ближайшего города, там и перекусим.

Ближайший город, размером с восьмушку Выхино-Жулебино, но в одноэтажном деревянном варианте, встретил путешественников зорким на столичные номера гаишником, безразмерной ямой на въезде и вымершими пыльными улицами. Заплатив местному стражу дорожного порядка въездную таксу, семейство медленно передвигалось в поисках кафе.
— Как в игре «Сталкер»! — восхищённо сказал Мальчик, смотря на проплывающие мимо окна остатки разворованного завода.
— Как в родном посёлке, — смахнула слезу мать.
— Как в заднице, — процедил отец и сплюнул через раскрытое окно.

На заправке импортный джип бесчеловечно насильно заправили пойлом неизвестного происхождения из колонки «со стрелочкой», знакомой старшему поколению по фильму «Приключения итальянцев в России». Со второго раза машинка завелась, но обещала отомстить на ближайшем техосмотре. Двигателю поддакнула подвеска, копившая злобу в долларовых единицах, и роскошные литые диски, заляпанные кусочками навоза.

В единственном открытом местном магазине стоял дивной красоты иконостас разнообразнейших бутылок, бутылищ и бутылочек, по эклектичному набору наклеек и полёту фантазии в названиях уделывающий любой Ашан. Снизу иконостас был обложен пыльными мешками с крупами и подмокшим сахаром. За заляпанным стеклом кассы томился пленник «перестройки» ¬– обмякший просроченный «Сникерс», стекающий своими расплавленными потрохами сначала на муху, а потом на выцветший «Натс». За железной громадой советского кассового аппарата располагалась громада сельской продавщицы, с толикой интереса разглядывающей прибывших гостей. Время замерло. Даже мухи присели на липкие спирали посмотреть редкий деревенский экшн.

— В топку! Моя семья не будет есть эти помои! — хозяин семейства уже стоял на улице и тянул в сторону машины.
— Папа, я есть хочу, купи мне сникерс хотя бы, — повис на ноге сын.
— Ни за что! Лучше голодная смерть в машине! — сопротивлялся отец.
От выцветшего фасада магазина отделился выцветший бомж, вытянул руки в сторону пришельцев и, хрипя что-то невразумительное и просящее, похромал в сторону семейки.
— Аааа, зомби! — заорал ребёнок и пулей впрыгнул в машину, закрыл дверь и, как учат фильмы, начал паралитически вдавливать кнопку стеклоподъёмника.
— Мама, мы в аду! — визгливо закричала свиноматка и сиганула вслед за сыном.
Когда пыль от джипа осела на лучшем местном механизаторе, которого по ошибке приняли за зомби, он плюнул вслед удаляющейся машине и обиженно прохрипел вслед:
— Жлобы, мать вашу. Одно слово – москали!

Ближе к вечеру голодное и потное семейство ехало среди бескрайних полей родины, играя в игру «угадай запах». Надо было вовремя закрыть окно, когда воняло навозом, и отгадать, когда открыть его снова, но так, что бы не задохнуться: кондиционер для экономии топлива был выключен.
— Вот, сынка, смотри, какая она, великая наша Родина! — гордо начал политинформацию отец, икая на выбоинах.
— Только вовремя окно надо закрывать, а то воняет уж очень, — заметил сын.
— Я есть хочу. Я играть хочу в плейстейшн. Домой хочу. Меня тошнит. Скоро мы приедем?!
— Давай-давай, смотри Родину, нос не вороти, — довольно хрюкнула с переднего сиденья мать. — А то, вишь, барин нашёлся. С платного роддома через лимузин сразу на двадцать второй этаж отдельной квартиры. А ты хапни-ка гавнеца, коров понюхай, хрюшек. Почуй, как твои родители тут дерьмецо-то месили. Дай-ка я тебе окно открою!
— Ладно, мать, остынь. Не для того мы в Москву пробивались, чтобы наши дети в коровниках навоз лопатили, — встал на защиту отец. — И не больно ты тут месила дерьмецо, скажем уж честно. Сразу свалила, как меня подцепила на свадьбе кореша деревенского. Чёрт меня дёрнул, вцепилась, как клещ.
— Да, свалила, что мне тут делать, в деревне? — оправдывалась мать. — Как увидела тебя на той свадьбе, как узнала, что в Москве живёшь – так сразу и полюбила! А москвачке ты нахрен такой боров не нужен, скобарьё деревенское. Так что у нас естественный союз двух родственных сердец.

На въезде в родную деревню опухшие от напряжения глаза отца семейства пропустили вулканическую пасть огромной ямы, и когда-то блестящий литой диск нашёл в этой русской яме своё последнее пристанище.
— Всё, приехали, — сказал папа, вылезая из машины и выпрямляя затёкшие конечности. — Наши жопеня. Родина, истоки, мудрость и всё такое. И наследный кусок земли, будь он проклят. Машину завтра трактором дёрнем.
— Я? По этой дороге? В итальянских туфлях? В дольчегабане? Ни за что! — предъявила ультиматум жена и демонстративно расселась в кресле машины. — Не для того я в Москве поганой молодость гроблю, чтобы в деревню в лаптях входить, как лохушка какая деревенская.
— А, ну, сиди, принцесса. Твою коровью морду ни один дольчегабан не скроет, можешь не заниматься гламурной мимикрией. Мы пошли, — сказал отец, и они с сыном пошли искать свой дом.

— Ты, сын, с прадедом больше общайся, он, ух, какой умный! Он такой древний, что соборный и даже частично языческий. Я с детства помню, как скажет что умное, так хоть в учебник заноси. Он – наши корни, он всё знаетя. — наставлял отец.

В глубине мрачного деревенского дома, на печи лежал натуральный леший. Грязная всклокоченная голова, спутанная борода и запах кислого перегара разил городского уже со входа.
— Вот, сын, твой прадед! Наш глава семьи, корни русских богатырей и всё такое. Общайся!
Мальчик приподнялся на печке, зажал нос, посмотрел на деда, ткнул его пальцем и спросил:
— Эй, дед, ты умный, говорят. Как пройти третьего спайдермена? Как проходить миссию, где на тебя налетают два каких-то чувака в скафандрах? Я их мочу, и почему-то миссия начинается заново.
Молчание было ответом ему. В красном углу стояли копчёные иконы, в конце длинного стола была расположена восковая фигурка сгорбившейся старушки.
— Они что, сдохли тут все?
— Нет пока, — отвечала запыхавшаяся мать, затаскивающая загаженный выше колёсиков баул «Луи Вуитон» с подмосковного рынка. Цвет баула удачно гармонировал с деревенской грязью.
— А та бабка настоящая? Жива? — спросил Мальчик, указывая на старушку.
— Жива, мать её. Это прабабка твоя. Тоже корни, истоки, духовность и сакральные знания.
— Дом тысячи трупов. Я пойду, погуляю. Корни посмотрю, как вы велели, — сказал Мальчик.

На улице было, как на Красной площади в дни государственных праздников, – никого. Казалось, что все люди вымерли, все дома опустели, а какой-то злой волшебник отменил план электрификации и съел всё электричество. За домами был обрыв, помойка, текла какая-то река. «Наверное, великая русская река Волга. Ставим галочку», — подумал Мальчик. Через десять минут он вернулся на исходную позицию – всё родовое село, вернее, все десять домов и одна улица, были изучены.

В сенях на Мальчика с матерными криками неожиданно напал зомби из фильма ужасов.
— Ааасссука, сдохни, тварь! — кричал зомби, размахивая топором, гремя ржавыми вёдрами и прочей чердачной рухлядью. Перед зомби шла волна спиртового облака.
Мальчик стоял столбом, выкатив глаза, дёргал пальчиками и судорожно в воздухе искал кнопку «эскейп». То, что это взаправду, мозг городского ребёнка не мог себе представить. На счастье Мальчика, дверь в комнату открылась, осветив сени утлым свечным светом, и в проёме появился другой зомби, но с кочергой и, полыхая перегаром, заорал:
— Кто здесь? Всех замочу!
— Папа, я здесь! — закричал Мальчик.
— А, сын?! — удивился второй зомби, икая.
— Какой сын? — удивился первый зомби.


Когда Мальчику сменили штанишки, всё семейство уселось за длинный скоблёный стол. На столе был самогон и ворованный у соседа огурец. Мать уже расплылась от пойла, отец пока держался, дед был, как всегда, бабка так и сидела в углу мумией, но уже со стаканом в руках. В воздухе висело облако отравляющего вещества, которое на деревне называют махоркой.
— За Ррродину! За корни! — провозгласил тост отец.
— Пап, я есть хочу, я с утра ничего не ел, — взмолился сын.
— А нет них! Вообще нет! Родина, сынок! — залыбился отец, беззвучно засмеялся и начал скатываться под лавку.
— Одно гавно, — как бы поставила печать под описанием родины мать и залила в себя стакан.
— И что мне делать? — спросил Мальчик?
— Жри самогон! — вдруг произнёс первую сакральную фразу дед-зомби сквозь бороду, налил заляпанный стакан самогонки и подвинул к Мальчику. — Давай, за корни, до дна!
Из стакана несло скисшим хлебом, щипало глаза и нос. Отец выполз из-под стола, мутным взором посмотрел на организующийся каламбур, подумал ещё не отмершими клетками остатков мозга и твёрдо сказал:
— Не, ему нельзя.
— Как нельзя?! — накинулся дед. — Каково х%я нельзя? Стакан держать может – значит можно! Тем паче за Родину, за прадедов, которые воевали!
— Не матерись, отец. Ты не воевал, ты маленький был, а потом в колхозе бухал.
— Ну, всё равно, за Россию-матушку, за царя и за Сталина! Надо пить!
— Так за Сталина или за Россию?

Мальчик понял бесперспективность деревенских посиделок в плане поесть, и тихо сел в уголке ожидать развязки. Примерно через четверть часа отключилась мать, через полчаса – отец. Мальчик подсел к столу:
— Дед, ты умный, скажи что-нибудь умное, от корней.
— Люби родину, сынок, не жалей живота за неё! Родина – самое важное, что у нас есть. Больше у нас ничего нет! — сформулировал мысль дед, и хлопнул ещё стакан.
— Хорошо, а что ещё? Что-нибудь такое, эдакое, серьёзное.
— Ну, хорошо, — дед напряг извилины и изрёк: — Когда едет барин, надо шапку ломать, а не то розг не оберёшься. Вот!
— Очень полезные знания. Отец сказал мне, что ты наш носитель сакральных знаний. Ну, скажи что-нибудь серьёзное, духовное, давай.
Вдруг старушка, к ужасу Мальчика, открыла глаза и произнесла членораздельно:
— Работай на господ справно, как на себя. Чти господа, ходи в церкву, молись истово, яички, хлебушек и курочку неси батюшке без утайки, и будет тебе райская загробная жизнь, — глаза старушки закрылись, несгибаемая рука опрокинула стакан внутрь и бабушка опять впала в деревенский анабиоз.
— Чувствую, хрен мне тут про прохождение спайдермена расскажут, — подытожил мальчик, встал и пошёл в махорочном тумане искать угол почище, для отхода к экологически чистому, аутентично-голодному деревенскому сну.

Люди-айсберги

Как москвичи столицу защищали.

Шёл -дцатый год новой России. Новая Россия умело просрала все полимеры и стаей разнокалиберных по толщине мух облепила нефтяную трубу. Весть о том, что труба подведена в каждую московскую хрущобу быстро облетела страну, и в столицу потянулись нефтяные поезда, вроде колбасных поездов советских времён. Только если в совке на защите отдельно взятого коммунистического номенклатурного рая стояла священная московская прописка, то в эти беспощадные времена вседозволенности все ехали в Москву в один конец. Обратные поезда гремели пустотой вагонов и снова возвращались в центр, полные новыми понаехами.

Не то чтобы в России свирепствовала чума или неурожай, просто пропагандистский рупор честной социалистической жизни на целине отвалился в спешке постперестроечного воровского угара. И люди стали есть то, что дают: гламурные передачи про дорогих шлюх и богатую жизнь разномастных воров. А значит, все побросали плуги и отбойные молотки и рванули ничего не делать в офисы Москвы. Ведь ничего не делать в Москве и получать много денег гораздо лучше, чем вкалывать в России и получать гроши. Так что Москва вела священную войну с понаехами, а понаехи всеми силами пытались пробраться в Москву. И не было конца этой священной войне, пока чавкали в сибирских болотах нефтесоски, поставленные кровавыми коммуняками.

Штаб Борьбы с Понаехами работал в усиленном круглосуточном режиме. Гламурные генералы на розовых поршекайонах собирались аж с десяти утра, чтобы производить мониторинг ситуации по городу. Столица защищала себя святыми нефтяными кольцами: линия фронта проходила по кольцу МКАД, за Садовым тусовалась самая элитка города, а рулил всем этим Властелин Колец. Особой зоной были все железнодорожные и автобусные вокзалы. Аэродромы волновали Властелина Колец в меньшей степени, ибо денег на авиабилеты у россиян не хватало, а таджикские дирижабли на паровой тяге сбивали ещё на подлёте, где-то на границе Большого Московского кольца. Злые языки утверждали, что когда достроят девятое кольцо, то у Властелина Колец незамедлительно из-под кепки вырастут рога, из-под штанов вылезет хвост, и весь нефтяной нарыв России провалится к чертям в огненную преисподнюю. Однако иные злые языки уже спились под ржавым трактором у берёзки в поле, а Москва всё прибывала свежим понаехавшим мясом.

Раздолбанная электричка с убитым через стекло ломом в голову машинистом-добровольцем и набитыми россиянами вагонами на всех парах влетела в Москву за рейсовым Сапсаном через 77-й километр МКАДа.
— Пропустили, защитнички слеподырые, рукожопые идиоты, всех в Россию отправлю, поотнимаю к чертям временную регистрацию! — орал начальник Химкинского блок-поста, задачей которого было пропускать только поезда с богатыми, а прорывающуюся чернь на дрезинах заливать напалмом и скидывать с рельсов. Он понимал, что попрут его, и хрен ему откаты с маршруток в ИКЕЮ, и будет он жить на одну зарплату.

Понаехи вцепились в грязные деревянные скамейки видавшего виды вагона и пригнулись к полу. Снайперы в Ховрино ловко отстреливали неопытных пассажиров через окна вагонов, у Моссельмаша отстрелили гранатомётом в бок последний вагон. На Петровско-Разумовской за Сапсаном успели перевести стрелки, и задняя половина состава сошла с рельс. Ближе к Рижской подстреленная электричка совсем потеряла тягу: Сапсан исчез вдали специального перрона Ленинградского вокзала, а оставшийся от состава понаехов огрызок загнали на тупик у Ярославского.

Вдоль электрички шла зондер-команда и методично достреливала понаехов в вагонах. Впереди орудовала группа в химзащитных балахонах с противогазами, дустом вытравливая укрывшихся под лавками и в тамбурах. Последними шли пожарники и тушили горящий гудрон, которым щедро поливали понаехов защитники столицы на подступах к Москве. Гробовщики шли вместе с пожарниками, гарпунами выцепляли трупы неудачных понаехов и сваливали их в товарный состав, стоявший рядом, чтобы потом отвезти на черкизовский мясоперерабатывающий завод.

Начальник охраны вокзала лично шёл по обугленному остову электрички. Да, ЧП, но это ЧП Химкинского блок-поста, а уж его ребята достанут баграми проклятого понаеха хоть из трубы сортира, хоть из аккумуляторного ящика под вагоном. Тут внимание опытного начальника привлекла странная фигура у окна: среди разгромленного вагона на ободранной скамейке сидел важный господин в дорогом пальто и смотрел в элегантный маленький ноутбук. Немосковская обшарпанная электричка, сидушки с трёхбуквенныой резьбой по дереву, блевотина в углу, присыпанная шелухой от семечек, пара обугленных бомжей со средней полосы и этот чёрт тут! Бред!

— Извините, простите, ради бога, мы тут вагончик зачищаем, так сказать-с, дихлофосиком понаехом травим. Небезопасно тут, господин, вы бы перешли куда ваши важные дела решать. — полусогнувшись с подобострастной улыбкой обратился к незнакомцу начальник охраны.
— А? Чо? Я с раёна, в натуре, чёткий, ровный! — господин вскочил, дорогое пальто упало, и взору предстал обычный россиянчик, в тренировках «адибас», китайских туфлях из кожзама. Из-под пальто выпала кепка и кислородный баллон.
— Хитрый чёрт! — подумал начальник. — Баллоном дышал, вот дуст его не взял. А зондер-команда на россиян натаскана, богатого джентльмена у окна даже и не увидела!

Через десять минут дерзкий Понаех уже лил сопли у начальника охранки:
— Товарищ начальник, я же ради мечты своей даже хозяина деревенского завода сухариков пригрохал, чтобы пальто отнять! — с этими словами он вынул из кармана мятый обрывок из газеты объявлений о продаже джипов. — Я ж за этот джип своих мочил, чтобы сюда попасть, век воли не видать! А доску эту с кнопками у идиота отнял, который приехал снимать лютую нашу жизнь, я и в душе не долблю, как ей пользоваться!
— Вижу, пацан ты дерзкий, — отвечал начальник, глядя в окно на то, как вокзальные менты тщательно шмонали прибывший поезд, чтобы ни один понаех не проскочил вместе с регистрированными москвичами. — Наши-то разленились, совсем мышей не ловят. Возьму я тебя, пригодишься.

И стал Понаех трудиться в зондер-команде. Люто, бешено ненавидел он других понаехов. «Джипов мало, а понаехов много», — многозначительно говорил он, когда вытаскивал багром из потаённого места вагона электрички очередного хитреца. Завёл он себе кожаный мундир, как у Шарикова, и стал важным-важным, но исполнительным.

Однажды вызывает его большой начальник охраны всей Москвы и говорит:
— Человек ты столице нужный, надёжный. Дела решаешь чётко, быстро. Не то, что это поколение офисного дерьма, — начальник плюнул в сторону предполагаемого офисного планктона. — Будешь МКАД сторожить. А для объезда мы тебе дадим настоящий Чорный Джип!
На глаза Понаеха навернулась слеза, сердце ушло в пятки от счастья:
—Я, я, я… Служу Москве! — заорал он и вскочил, вытянувшись в струнку!

МКАД построили специально для того, чтобы россияне с тухлых нищих болот не пробрались в частный московский рай. Двенадцать полос суммарно, сталь и бетон, химикаты, злые менты. Но основное оружие – десятки миллионов москвичей, которые давили своими кредитными иномарками нищету, лезущую как зомби через ограждение дороги. По часовой стрелке ездили особо впечатлительные на «пыжиках» и фордиках, а субару-клуб и клуб «4 на 4» предпочитали поездки против часовой.

Одним морозным утром, когда уставший Понаех возвращался с работы, он увидел россиянина, перелезающего в своих драных лохмотьях через ограждение МКАД. «Ещё один, всё лезут и лезут, лезут и лезут, сволочи!» — подумал Понаех и втопил газку. Чёрная громада джипа легко подбросила ослабевшего от недоедания суши и рукколы россиянчика в воздух. Понаех решил проконтролировать работу, так как он был исполнительный работник. Когда он поднял оторванную голову, в глазах его помутнело:
— Маша! — вскрикнул понаех. Это была его первая любовь из поселковой школы!
— Что же ты, сука, делаешь? Своих гробишь, Иуда, — на последнем издыхании сказала голова в платке.
— Маша, да я же не знал, — начал оправдываться Понаех. Потом посмотрел в морозную даль, где в тумане передавала очередной «Дом-22» останкинская телебашня, выпрямился, и сказал уже серьёзно и без эмоций. — Так надо, Маша. Мы все здесь этим занимаемся. Мы не можем иначе. За нами – Москва!
И пнул голову ногой, подальше за ограждение магистрали.

С этого дня Понаех запил. Впрочем, как и все жители Москвы, понимая, что не россияне сидят в клетке, а они сидят на аномальной зоне. Видя кратковременные душевные терзания, начальство начало недовольно подумывать, что не до конца перевоспитался Понаех, не вытравил из себя Совесть. Надо бы его в расход пустить. Да-да, именно в расход, ведь начальство на то и начальство, что полностью без совести.

И вот вызвал Понаеха самый главный начальник Штаба охраны Москвы от Россиян.
— Властелин Колец лично просил тебя выполнить особое важное дело по борьбе с россиянами, — торжественно начал речь большой начальник. — За это будет тебе личный коттедж в элитном жилом комплексе «Тридцать Серебренников» и огромная-преогромная плазма на всю стену. Там всего тридцать коттеджей, пустым стоит только один. После этого обещаю покой, трогать тебя не будем.

Понаех увидел, как исполняется его мечта. Всё, что он делал до этого момента, было подчинено триединству русского бога: плазме, джипу и коттеджу с высоким забором. Память живо нарисовала вымерший завод, холодные бараки общаги и вакансию хлебороба за три копейки. А также пролетающий джип директора совхоза с шлюхами и директорский дворец, построенный на вырубленный лес и разрешённую свалку радиоактивных отходов. Нет, назад в Россию Понаех возвращаться не хотел.

— Да, товарищ начальник, что надо сделать?
— Да делов-то – взорвать поезд метро с кучей людей. Здесь, естественно, в Москве. Больше метро-то у нас в стране особо нигде нет.
— Товарищ начальник, на это у вас любой таджик или муслик с рынка пойдёт, всё время так делаем, и всё замечательно.
— Ничего замечательного, мой друг. Как будто ты не знаешь, что чёрные и белые у нас давно в разные вагоны садятся: два вагона белых и семь чёрных. Так что мы никак своих взорвать не сможем, кроме как послать белого смертника.
— Это как это выходит, товарищ начальник. Я же себя насмерть взорву? Зачем мне тогда джип, плазма и дворец?
— В этом и состоит главный секрет Москвы, мой юный друг! Истинным москвичом можно стать исключительно через самопожертвование и полное отрицание себя! Да-да, только через самосожжение своего прошлого российского «я» со всей этой ненужной религиозной шелухой типа Совести и Справедливости. Ну, ты же смотрел фантастические фильмы, как герой шагает со скалы в небытие, и вдруг раз – он уже в новом обличии в другой жизни. Матрица, мой друг, московская матрица. А иначе никак. Иначе метро, маршрутки, съёмная хрущовка и офисная зарплата, а ты как хотел?

Понаех трясся в вагоне метро по Кольцевой. Вокруг были угрюмые морды состоличников. Приближалась оговоренная для взрыва станция. Понаех переживал:
— Как жалко себя, мля, как жалко. Может быть, хватило бы джипа без дворца с забором? Нет, это малодушие, позорное для москвича в битве за цель. Нельзя на полпути так вот, когда столица даёт тебе шанс, один из сорока миллионов! Надо, родной, надо.

Взрыв, вспышка, всё белое. Никакого тоннеля, никакого Христа, никакого страшного суда.

— Иван Иваныч, на заседание министерства опоздаете. Роллс-ройс у входа, — мягкий голос пышногрудой горничной разбудил Понаеха.
Огромный зал с лепниной, хрустальная люстра, мягкий свет из-за портьер, паркет ручной выкладки с вензелями, на стене – портрет президента. Щебетание птичек, шорох листвы, лесной воздух. Тумбочка. На тумбочке – свежий кофе, часы с бриллиантами, пропуск в Думу и красный паспорт. В паспорте написано «Иванов Иван Иванович. Прописка: Москва».